ДУБРОВСКИЕ НИКОГДА КОСТЕНЕВО НЕ ВЛАДЕЛИ
Оговоримся сразу, Костенево – это деревушка в Щучинском районе. И сразу же вспомним название деревни из пушкинской повести – Кистеневка. Улавливается созвучие? Вот то-то и оно…
И об этом созвучии мне напомнили всего пару-тройку месяцев тому назад. При несколько необычных обстоятельствах. Моим попутчиком в поезде по дороге в Минск оказался бывший житель щучинского Костенево, бывший учитель бывшей начальной школы. А если точнее – пенсионер. Как это нередко в дороге бывает, разговорились. Мой сосед начал доказывать, что все то, о чем идет речь в повести «Дубровский», имело место в действительности. И ни где-нибудь, а в его родной деревеньке лет эдак 180 назад. И что с тех далеких времен осталась даже бывшая барская усадьба. Да и фамилия главного героя была, вроде бы, вовсе не Дубровский, а Домбровский, Островский, Домарацкий.
Опровергнуть сказанное моим новым знакомым я на то время просто не смог. Прежде всего, в виду отсутствия в моей памяти каких-то достоверных фактов или сведений. Однако загорелся, что называется, желанием «докопаться» до самой, что ни на есть, истины.
По приезду домой в Гродно сразу же обложился всевозможными справочниками и туристическими путеводителями, воспоминаниями современников. В одном из них узнал, что в Костенево соседнего района с незапамятных времен существовала помещичья усадьба. Конечно же, с обширным барским домом, хозяйственными постройками и живописным парком. Но хозяевами выступали как раз не Дубровские, а Костровицкие. Правда, с конца XVII и до второй половины XVIII столетия хозяевами имения числились Александровичи. Заодно узнал, что прежний усадебный дом, который автор называет даже деревянным дворцом, сгорел дотла, подожженный шведами еще во времена Северной войны. Так что Костровицкие первоначально жили в деревянном флигеле. И только в конце XX столетия был возведен усадебный дом, который сохранился вплоть до наших дней. Правда, теперь он выступает в виде сельской средней школы.
Как видим, Костенево не имеет никакого отношения ни к Костеневке, ни к мятежному Дубровскому. К сожалению, эти веские доказательства, по сути, высказать некому. Ни телефона, ни адреса случайного попутчика у меня не имеется. По вполне понятной причине – дорожной забывчивости.

РОБИН ГУД ИГУМЕНСКОГО УЕЗДА
Спустя какое-то время я продолжил поиски прототипа пушкинского Дубровского и рассказал об этом одному из своих друзей-журналистов. Он же меня сразу пожурил за то, что я слишком поздно к нему обратился, поведав о россказнях случайного попутчика. Владимир Игантьевич (так зовут моего приятеля), оказывается, тоже сталкивался с проблемой поиска известного пушкинского прототипа. Естественно, в ином месте и при иных обстоятельствах.
Ему не так давно довелось побывать в гостях у друзей в нынешнем Червенском районе Минской области. Раньше, до революции, это был Игуменский уезд, но еще Минской губернии. И в тех местах Владимиру Игнатьевичу рассказали, что почти 180 лет тому назад местную быль поведал Пушкину его закадычный друг Павел Воинович Нащекин. Речь шла о литовском (белорусском) шляхтиче Островском, неправедно разоренном коварным соседом-помещиком. И вроде бы Нащекин самолично видел гордого и бедного шляхтича в псковском остроге. После того, как тот вместе с дворовыми людьми учинил бунт против потворствующих обидчиков властей, да и вообще против царящих на только что присоединенных к российской империи землях диких порядков. По другой же версии все тот же Нащекин предоставил Пушкину даже документ «о неправедном владении имением», отобранном у соседа.
Рассказанное другом заинтересовало впечатлительного поэта. Тем более что прочие документы насчет литовских бунтовщиков имелись в то время в изобилии. Вспомним, что в 1830-1831 годах по белорусским землям прокатилось восстание против царизма, именуемое в истории октябрьским. Впрочем, предание об этом событии было не только свежо. Еще сочилась кровь подавленных к августу 1831 года и отправленных на каторгу бунтовщиков. Как и следовало ожидать, Пушкин в октябре 1832 года начал работу над повестью и закончил ее первые две части к январю 1833 года. «История Пугачева», а затем «Капитанская дочка» надолго отвлекли автора и помешали ему закончить «Дубровского». Повесть долго оставалась незаконченной и была напечатана только в 1841 году. Таким образом, читающая Россия впервые узнала судьбу литовского Робин Гуда из Игуменского уезда. В рукописи у автора фамилия героя оставалась, как у подлинного действующего лица, – Островский. Но по цензурным соображениям она была заменена на Дубровский.

ДЕЛО О ПОИМКЕ БЕЖАВШЕГО БУНТОВЩИКА
Как оказалось, мой приятель Владимир Игнатьевич привез из Червеня не только интересные сведения, но еще более интересные документы. А вернее, их ксерокопии, исполненные в местном музее. Вот, скажем, дело игуменского бунтовщика, начатое 8 апреля 1832 года и законченное 4 месяца спустя. С него-то и писал Пушкин романтический образ героя-беглеца. Нельзя не привести, что называется, живую цитату их этого дела, идентифицирующую, так сказать, личность бунтаря: «Содержащийся в Пскове в числе военнопленных польских мятежников уроженец Минской губернии Игуменского уезда местечка Рованичи шляхтич Павел Островский, имеющий от роду 22 года, 12 числа минувшего марта бежал. Заведывающий означенным пленным полковник Жуковский, донося о сем, просит учинить разыскание о нем по Минской губернии, и будет Островский пойман, будет всей губернии, то доставят его в Псков, присоединяя, что он высокого роста и бел лицом, волосы светло-русые, с небольшими усами и до взятия в плен был у помещика Помарницкого учителем, ушел же из Пскова в синем сюртуке с белыми форменными пуговицами в синих же брюках и фуражной шапке». Теперь давайте вспомним, а то и обратимся к повести Пушкина. На одной из страниц устами уже литературного исправника почти слово в слово рисует автор портрет Владимира Дубровского: «От роду 23 года, роста среднего, лицом чист, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой. Приметы особые: таковых не оказалось». Но если вспомнить, есть между казенной бумагой и романтической ситуацией кардинальное отличие. Вставшего на разбойную стезю народного мстителя автор переселяет из белорусского поместья под Игуменом в чисто российское дворянское имение Кистеневка. Ну а если имение, то и нравы, описанные в романе, соответствующие – варварско-диковатые, характерные для крепостнической российской действительности того времени.
Однако вернемся к судьбе той депеши, о которой упоминалось выше. Естественно, она была разослана во все концы Минской губернии, а возможно, и в соседние. По поручению же «оного» все уездные полицейские чины обязаны были отрапортовать. А точнее, «имели честь доложить», что, несмотря на «самострожайший розыск» в Борисове, Несвиже и Слуцке, «самовернейший розыск» в Добруше и прочих уездных центрах, беглеца-мятежника обнаружено не было.
Чрезвычайно интересно с точки зрения дня сегодняшнего читать ответы на ту губернаторскую депешу полицмейстеров, законодателей земских судов, а также полицейских приставов из тех же Речицы, Мозыря, Борисова. Для пущей демонстрации усердия они почему-то после слова «рапорт» ставят обязательно восклицательный знак, а то и два.
А вот бобруйский городничий состряпал ответ в губернский Минск не иначе как после солидного возлияния. Опасного государственного преступника бунтаря-беглеца он, недолго думая, назвал Иваном.

С ПОИМКОЙ ДЕЛО ЗАТЯНУЛОСЬ
Ознакомившись с ксерокопией интересного дела, я так и не узнал главного – а был ли пойман бывший мятежник Павел Островский? А может, через нашу Гродненщину благополучно улизнул за границу… Так что, как сложилась его дальнейшая судьба, пока неведомо. Рискнем предположить, что даже сам вездесущий Пушкин пребывал в неведении, что в конце концов стало с реальным Островским-Дубровским. Ведь в одном из вариантов повести поэт намеревался благополучно женить своего героя на Маше Троекуровой, «наградить» молодую чету ребенком, перевезти их в Москву. Продолжать же семейную идиллию в мире и согласии помешал донос форейтора – бывшего члена шайки Дубровского.
У Пушкина же повесть заканчивается такими словами: «…грозные посещения, пожары и грабежи прекратились, дороги стали свободны. По другим известиям узнали, что Дубровский скрылся за границу».